Сергей Гандлевский
Впечатления от встречи с Сергеем Гандлевским – самые хорошие. Он оказался человеком, которому удается не выстраивать общение с благодарной аудиторией на внешних эффектах. Наверное, если публика смотрит на тебя с обожанием, сложно не сблизиться с ней (здесь я имею в виду тот пошлый тип сближения, который возникает в результате заигрывания, каким бы оно ни было – приближающим или отталкивающим слушателя). Гандлевский не дал мне повода испытать к нему то же, что и к его текстам, он в ходе этой встречи не соединился в моем восприятии со своими стихами, – и это очень важно, потому что установление подобной тождественности привело бы к потере интереса одновременно и к человеку, и к стихотворению. Я подметил, что у меня часто так бывает. Это хитрая штука, и связана она вряд ли только с утрачиванием дистанции или потерей непредвзятости в процессе узнавания автора. Гандлевский сказал, что стихотворение должно быть мудрее своего сочинителя и что поэт скорее вскрывает смыслы, заложенные в языке, нежели языком формулирует что-то свое. Вероятно, дело именно в этом – равенство творца и творения (а если конкретизировать абстракцию – весь набор уравнивающих приемов или случайностей, от бьющего по лбу «пишет как дышит» до проскакивающей в досужем, пустом разговоре потайной стихотворной интонации) отказывает языку в… самости что ли? И поэту тоже отказывает, не дает ему быть совсем крошечным рудокопом, ну или каменотесом погабаритнее, однако, также несопоставимым по размерам с обрабатываемой породой. Тут, как бы сказать поточнее, не так уж и важно, что чего толще. Вернее важно, ибо речь идет о точке отсчета – трудно, допустим, представить, что большее будет иметь точку начала пути в меньшем, что большее осмотрится в меньшем, что оно, если позволите, расположится в нем на беспокойный ночлег под открытым небом. Но еще значительнее – несовпадение качества. Пласты смыслов языка не просто больше пластов смысла человеческой жизни (говорю здесь, конечно, о смысле, который можно выразить через «как бы свой язык», через язык прирученный к смыслу и к пониманию поэтом себя и всего производного от себя), они другие, чужие, не привитые к высказыванию, чуждые выражению, и при работе с языком, при создании стихотворения, поэт знает о них… черт, неверно тут употреблять «знает» или «догадывается»! Скорее он верит (и тут главное – именно иррациональность веры, ее корневая противоположность доказательности) в эти скрытые силы языка, которые, словно огромные планеты, своим гравитационным полем влияющие на космический мусор, зовут и тянут его к себе (какой соблазн здесь упомянуть и о телах, которые, наконец приблизившись к плотным слоям атмосферы, сгорают в них, но это, кажется, уже несколько избито).
Итак, мне хочется, чтобы человек не уравнивался со своими произведениями. Гандлевскому, рассказавшему о себе несколько неромантичных вещей, это без труда удалось. Юношей, как оказалось, он был «спесивым и недалеким». Писательство выбрал потому, что «понравился образ жизни литераторов». А в данный момент вообще «устал от себя». Удивительно, но все эти признания у него звучали честно, без кокетства. Вообще, редко как-то в последнее время удается последить и поучаствовать не в игре, а в жизни ума. Почти всегда человек отстраняется с помощью всяческих образностей и намеков, ныряет в то, чем бы он хотел передо мной (или кем-нибудь еще) быть, и тут уже приходится брать лопату ответной любезности, и разгребать завалы этой слипшейся пудры, а мозоли-то все тверже и тверже, да и черенок почти стерся. Гандлевский же говорил искренно, не боясь в некоторых моментах предстать несколько доисторическим. Да, это была захватывающая несовременность, такая вовсе не осуждающая сегодняшний день, но настолько гармоничная в самой себе, что хотелось просто наплевать на всю так называемую «актуальность» (в некоторые моменты я просто физически ощутил собственную переполненность современным, усталость от знания, которое я не в состоянии проанализировать, от этого бесконечного принятия к сведению, сопровождаемого коротким как судорога кивком) и тоже стать реликтом, которому так легко подобрать насмешливое определение. Один критик, помнится, вменил в вину Гандлевскому «однообразную интонацию кающегося и беспрестанно бичующего самого себя интеллигента» (не ручаюсь за дословное воспроизведение пассажа). И таковых точек, куда можно беспрепятственно ранить, у Гандлевского, наверное, больше, чем любого из здешних поэтов (ныне живущих, ведь мертвым – все равно). Но, даже если и принять примитивную характеристику, выданную поэту нашим критиком, вот что кажется удивительным – я, находясь довольно далеко от этого самого советского интеллигента, вовсе не самоедствуя, не разочаровываясь в себе, не разговаривая пока с ушедшими, беру эти стихи, читаю их – и бац! – происходит замещение. Трясусь, рыдаю, хожу из угла в угол, надолго замираю и гляжу в одну точку, вспоминаю поезда под бешеный перестук колес, со скоростью в каких-нибудь 130 км/ч, стоящие, просто застывшие в бескрайности этой страны, и друзей, для которых все сделал, и они для тебя – все, но почему тогда кажется, что задружился ты с ними только после их смерти, и что-то еще такое о себе, такое плохое и светлое, такое постыдное и благое, что любое слово, дерзнувшее выразить это, будет разорвано надвое.
И вот уже я – советский интеллигент, как-то принадлежу ему, и он мне тоже. Когда я говорю «советский интеллигент», мне хочется, чтобы все, что налипло на это словосочетание, отпало. Мне надо как-то обозначать это состояние, вот я и говорю – «советский интеллигент». Советский – это у меня именно с 1979 г. по 1985 г. почему-то. Я представляю этого «советского» как ушедшего полностью в себя, такого, возводящего внутреннее сооружение в противовес окружающей плесени и отваливающейся штукатурке. Не сказал бы, конечно, что это здание в стиле рококо, но, тем не менее, оно довольно красиво будет взрываться и опадать. Сгнивший барак разрушается не очень интересно. А лучше всего брызжет в момент удара об пол хрусталь из шкафа-«стенки». Однако, я отвлекся. А интеллигент – это вовсе не какой-то предатель или сознательный подлец, и, тем более, не какая-то прослойка. Здесь, мне кажется, это человек, не делающий себе великую судьбу, не попавший в качестве главного героя в исторический переплет и, что важно, не конструирующий себе жизненных перипетий, но так ощущающий свою, вроде бы заурядную, колею, возводящий ее в такую высокую степень осознания, что жизнь его выходит из рамок частной автобиографии в поле, где рассказать ее можно только вскрывая те самые потайные пласты языка и испытывая отголоски тех самых великих и таинственных языковых сил. Вот таков этот «советский интеллигент», к которому я неожиданно приобщился, близко прочитав стихи Гандлевского.
Когда я шел на эту встречу, мне очень хотелось, чтобы прозвучало мое любимое произведение у Гандлевского – «Самосуд неожиданной зрелости…» Но в процессе чтения автором стихотворений, я вдруг начал понимать, что существуют тексты, слушая которые на публике, чувствуешь себя не в своей тарелке. Подобное ощущение я испытал, когда Гандлевский читал «Все громко тикает, под спичечные марши…» Знаете, наряду с упоением строгостью размера (и еще раз я убедился, насколько магически, шамански звучит наполненная верой в запределье языка традиционная форма по сравнению с верлибром) почему-то захотелось плакать, или даже, может быть, что-то странное сделать, не подобающее поведению в общественном месте, какое-то даже движение, похожее на первое, после того как бултыхнулся в воду и опускаешься вниз, на глубину, и твоим легким уже надоедает это погружение, и они властно и резко тебя так вытягивают в струнку, и ты делаешь такое первое движение, словно отталкиваешься и прыгаешь в воде вверх, но в результате этого рывка еще не начинаешь подъем, а просто расправляешься на одном месте. Да, это, пожалуй, похоже на прыжок без точки опоры.
Поэтому я даже рад, что Гандлевский не включил мой любимый «Самосуд…» в программу своего выступления, и, проявив, безусловно, человеколюбие, оставил его каждому из пришедших на вечер слушателей для самостоятельного домашнего чтения.
Самосуд неожиданной зрелости,
Это зрелище средней руки
Лишено общепризнанной прелести -
Выйти на берег тихой реки,
Рефлектируя в рифму. Молчание
Речь мою караулит давно.
Бархударов, Крючков и компания,
Разве это нам свыше дано!
Есть обычай у русской поэзии
С отвращением бить зеркала
Или прятать кухонное лезвие
В ящик письменного стола.
Дядя в шляпе, испачканной голубем,
Отразился в трофейном трюмо.
Не мори меня творческим голодом,
Так оно получилось само.
Было вроде кораблика, ялика,
Воробья на пустом гамаке.
Это облако? Нет, это яблоко.
Это азбука в женской руке.
Это азбучной нежности навыки,
Скрип уключин по дачным прудам.
Лижет ссадину, просится на руки -
Я тебя никому не отдам!
Стало барщиной, ревностью, мукою,
Расплескался по капле мотив.
Всухомятку мычу и мяукаю,
Пятернями башку обхватив.
Для чего мне досталась в наследие
Чья-то маска с двусмысленным ртом,
Одноактовой жизни трагедия,
Диалог резонера с шутом?
Для чего, моя музыка зыбкая,
Объясни мне, когда я умру,
Ты сидела с недоброй улыбкою
На одном бесконечном пиру
И морочила сонного отрока,
Скатерть праздничную теребя?
Это яблоко? Нет, это облако.
И пощады не жду от тебя.